Главная Публикации Памяти Анатолия Лукина
Памяти Анатолия Лукина

Актёр, остро и точно чувствующий ритм, пульс, драматургию слова. Поэт, служащий слову этому яростно и бескомпромиссно. Невероятно талантливый. Упёртый, упрямый. Почти отшельник, магнетизирующий мастерством и даром своим толпы восторженных почитателей. Скорпион, язвящий остро и больно, и сам – неожиданно уязвимый… Анатолий Лукин.

В последнюю свою прогулку он шёл по пандемически-опустевшему городу. Он шёл неповторимой пилатовской походкой своей по городу, в котором на протяжении тридцати пяти лет выходил на сцену областного драматического театра.

На сцене этого театра им были сыграны десятки ролей. Всегда неожиданно. Всегда незабываемо.

На сцене этого театра он отметил свой 70-летний юбилей.

На сцене этого театра он отметил 50-летие своей творческой деятельности. И публика в партере и на галёрке стоя приветствовала его.

Его труд на сцене этого театра был отмечен высоко и по достоинству: в нынешнем году ему была вручена награда, которую он очень ценил, – медаль «За заслуги перед Калининградской областью». Как оказалось, его последняя награда.

Борис Годунов, благородный сеньор Лелио, граф Доринкур, он шёл по Гвардейскому проспекту, гвардейски печатая шаг, и майское солнце светило ему прямо в глаза. Камера почтительно сопровождала это неспешное шествие, его финальный (как теперь запоздало понимаешь!) актёрский проход, а в наушниках звукооператора пугающе мистически звучала мелодия френкелевских «Журавлей».

Он шёл туда, куда 9 мая он не мог не прийти. К обелиску 1200 гвардейцам. Отдать дань памяти тому, что для него было всегда дорого и свято. В юбилей Великой Победы сказать о ней высоким слогом поэзии, высоким мастерством артиста – так, как умел это сделать только он. Очень по-мужски. Очень по-человечески. Этот поэтический монолог стал его последним подарком зрителям.

 

Нам не дано спокойно сгнить в могиле –
Лежать навытяжку и приоткрыв гробы, –
Мы слышим гром предутренней пальбы,
Призыв охрипшей полковой трубы
С больших дорог, которыми ходили.


Мы все уставы знаем наизусть.
Что гибель нам? Мы даже смерти выше.
В могилах мы построились в отряд
И ждём приказа нового. И пусть
Не думают, что мёртвые не слышат,
Когда о них потомки говорят.
Умрём, конечно, но воскреснем снова.  (Николай Майоров)


Иногда в телефонных разговорах он иронически «обзывал» себя «белым вороном»…

О, нет, Анатолий Алексеевич, Вы ныне – тот самый гамзатовский белый журавль. Стерх, занесённый в «Красную книгу». Как свидетельствует орнитологический справочник, чистый, высокий, «серебряный» протяжный клик стерхов заметно отличается от голосов других журавлей.

Спасибо за чистое, без фальши, серебро Вашего актёрского, поэтического голоса, которым вы окликаете нас!

Спасибо за метафорическую мизансцену из самого моего любимого спектакля, когда Вы видите (никто другой не видит, но Вы видите!), как опускается, кружась, из поднебесья белое перо птицы Феникс!

И, да, Вы, вслед за Николаем Майоровым, правы: поднебесье – оно «выше смерти»!


P.S.

Я счастлива, что мне случилось дружить с Вами и что строки, посвящённые Вам и опубликованные в юбилейном пастернаковском сборнике, я успела насказать Вам в Вашей, ещё до-журавлиной, жизни.


МОНОЛОГ АКТЁРА

Актёру Калининградской облдрамы Анатолию Лукину


Я говорю
устами вкрадчивыми Дракулы,
Пилата слогом
преисполню речь свою.
Хочу добраться
всеми правдами-неправдами
я до души твоей.
Затем и говорю.


И в монологах
Годунова ли, Беральда ли,
лицо меняя,
я душою – не кривлю..
Лишь каждый вечер
наизнанку выворачиваю.
Открой свою в ответ:
я с нею говорю.


Ростаном, Бёрнсом, Брехтом,
Чеховым ли, Гоголем…
Дай мне глаза твои,
раз в них – твоя душа.
Лишь три гроша –
цена моей бесценной оперы.
И Мэкки-нож всю жизнь –
по лезвию ножа.


Ты в навороченный айфон
всё тычешь пальчиком,
в бинокль разглядываешь
родинку мою,
всласть шелестишь весь акт
конфетными бумажками,
меня – не слышишь.
Но – тебе я говорю.


Судьбы надменный властелин,
планиды пасынок,
я, грим снимая,
душу обдеру свою.
Но красным – анемон цветёт,
но звезды – падают,
когда с тобой я
без суфлёра говорю.


Я в гримуборной
на кушетку рухну замертво.
Но каждый вечер,
в час назначенный, шурша,
на плечи падает
мне театральный занавес.
но эту ношу мне – держать.


Савонарола, Цицерон,
оратор горестный…
А зал безмолвствует
звенящей тишиной…
Мой брат, мой враг, мой судия,
мой зритель – Господи! –
хотя бы раз
поговори со мной!..


Аполлинария Зуева